 |
Обнаружив, что вытянутые передние ноги Кловер представляют собой нечто вроде защитной стенки, утята попрыгали в это убежище и сразу же погрузились в сон. Наконец в амбар, хр..
Джордж Оруэлл (George Orwell)
«Скотный двор»
Что ж, верно и обратное. Когда у тебя во рту пистолет, и ты сжимаешь зубами его ствол, говорить удается только одними гласными...
Чак Паланик (Charles Michael Palahniuk)
«Бойцовский клуб (пер. И. Кормильцев)»
Я бы не поверил. Но я ведь не писатель, я простой инженер, и вы должны мне поверить. Давайте еще выпьем, и я вам все расскажу. И вот что я услышал...
Джон Пристли (John Priestley)
«Другое Место»
Смотрите также:
Карен Хьюитт.Джозеф Конрадпроблема двойственности
Джозеф Конрад. Сердце тьмы и другие повести
Джозеф Конрад-наш земляк (статья на украинском)
Стефан Жеромский.Джозеф Конрад.Эссе
Мария Кунцевич.Открытие Патюзана.Эссе
Форд М. Форд.Конрад и море.Эссе
Бертран Рассел.Джозеф Конрад.Эссе
Вы читаете «Тайфун», страница 1 (прочитано 0%)
«Лагуна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. - А.Кривцова.
1
Лицо Мак-Вира, капитана парохода "Нянь-Шань", по закону материального
отражения, точно воплощало его духовный облик; его нельзя было назвать ни
энергичным, ни глупым; ярких характерных черт в нем не было, - самое
обыкновенное невыразительное и спокойное лицо.
Пожалуй, иногда в нем можно было подметить какую-то застенчивость: в
деловых конторах на берегу он обычно сидел с опущенными глазами, загорелый
и улыбающийся. Когда же он поднимал глаза, видно было, что они у него
голубые, а взгляд прямой. Волосы, белокурые и очень тонкие, словно каемкой
пушистого шелка охватывали лысый купол его черепа от виска до виска. Усы,
огненно-рыжие, походили на медную проволоку, коротко подстриженную над
верхней губой; как бы тщательно он ни брился, огненно-металлические
отблески пробегали по его щекам всякий раз, как он поворачивал голову.
Роста он был, пожалуй, ниже среднего, слегка сутуловатый, и такой
коренастый, что, казалось, костюм всегда чуточку его стеснял. Похоже было
на то, что он не мог постигнуть требования различных широт, а потому и
носил всегда коричневый котелок, коричневый костюм и неуклюжие черные
башмаки. Такое одеяние, предназначавшееся для гавани, придавало этому
плотному человеку вид натянутый и нелепо франтоватый. На жилете его
красовалась тоненькая серебряная цепочка, а сходя на берег, он всегда
сжимал своим сильным волосатым кулаком ручку элегантного зонтика; этот
зонтик был самого высшего качества, но обычно не бывал свернут. Молодой
Джакс, старший помощник, провожая своего капитана до сходней, часто с
величайшей любезностью говорил: "Разрешите мне, сэр" - и, почтительно
завладев зонтом, поднимал его, встряхивая складки, в одну секунду
аккуратно свертывал и возвращал капитану; все это он проделывал с такой
торжественно-серьезной физиономией, что мистер Соломон Раут, старший
механик, куривший у люка свою утреннюю сигару, отворачивался, чтобы скрыть
улыбку. "О! Да! Зонт... Спасибо, Джакс, спасибо", - благодарно бормотал
капитан Мак-Вир, не поднимая глаз.
Воображения у него было ровно столько, сколько требовалось на каждый
текущий день, и потому он был спокойно уверен в себе. По этой же причине в
нем не было ни капли тщеславия. Только наделенное воображением начальство
бывает обидчиво, высокомерно, и ему трудно угодить, но каждое судно, каким
командовал капитан Мак-Вир, было плавучей обителью мира и гармонии. По
правде сказать, он так же неспособен был отдаться полету фантазии, как не
может часовщик собрать хронометр, пользуясь вместо необходимых
инструментов двухфунтовым молотком и пилой. Однако даже пресная жизнь
людей, всецело преданных голым фактам - и только фактам, - имеет свою
таинственную сторону. Так, например, нельзя понять, что побудило капитана
Мак-Вира, примерного сына мелкого торговца колониальными товарами в
Белфасте, уйти в море.
Страницы: (56) : 123456789101112131415 ... >>
Тем временем:
... Вспомнить только, как он
смотрел на своих подражателей, не укравших у него разве что рубашки с тела
- пожалуй, лишь Хемингуэя обирали столь же методично. Воровавшие были
обеспокоены больше, чем обворованный Ринг, который считал, что надо им
помочь, если какой-то его прием окажется им не по зубам.
Все эти годы, когда он много зарабатывал и упрочивал свою репутацию как
наверху, у издателей, так и внизу, у читательской массы, два стремления
оставались для Ринга более важными, чем книги, благодаря которым будут
помнить его имя. Он хотел стать музыкантом, даже иногда шутливо принимался
оплакивать погибшего в нем композитора; и еще он хотел писать для эстрады.
О его отношениях с театральными деятелями можно сочинить целый роман:
вечно они заказывали ему материал, тут же забывая о своем заказе, или
брали у него либретто, а спектакль не ставили. (О Зигфельде у Ринга есть
полные иронии воспоминания. Лишь с помощью практичного Джорджа Кауфмана
страстное желание Ринга исполнилось; но к этому времени он был уже слишком
болен, и настоящей радости это ему не принесло.
Я говорю обо всем этом к тому, что сделанное Рингом, сколь бы
значительным оно ни было, меньше того, что он мог бы сделать, а причина -
в его циничном отношении к собственному творчеству. Откуда оно идет? Еще
от его юности, прошедшей в мичиганском городке? Возможно. И уже вне
сомнений, от времени, проведенного им со "Зверятами". В ту жизненную пору,
когда одаренные люди приобретают необходимую зрелость, пусть даже на
войне. Ринг разъезжал по стране в обществе безграмотных юнцов, сделавших
своей профессией мальчишескую игру. Они и жизнь себе представляли
по-мальчишески, не ведая в своем замкнутом мире ни новизны, ни опасности,
ни приключений, ни перемен. Их быт, который Ринг наблюдал день за днем, по
сути, и оказался для него школой жизни в решающие для формирования
личности годы. Можно описывать перипетии своей биографии и в тридцать лет,
и в сорок, и в пятьдесят, но отношение к пережитому и его оценка неизменно
вырабатываются у писателя к двадцати пяти годам...
