 |
Спустя много лет несколько переселенцев с семьями осели в Райских Пастбищах, поставили изгороди, вырастили там фруктовые деревья. Поскольку законн..
Джон Стейнбек (John Steinbeck)
«Райские пастбища»
> по вековой латыни и осколки пейзажей Эдинбурга и Женевы, и забывание имен и дат, и культ единого Востока, чуждый народам многоликого Востока, и..
Луис Борхес (Luis Borges)
«Тайнопись»
(Забывают, что солдат, находящийся где-то поблизости от передовой, обычно слишком голоден и запуган, слишком намерзся, а главное, чересчур изнурен, чтобы думать о политических причинах войны...
Джордж Оруэлл (George Orwell)
«Вспоминая войну в Испании»
Смотрите также:
Карен Хьюитт.Джозеф Конрадпроблема двойственности
Джозеф Конрад-наш земляк (статья на украинском)
Мария Кунцевич.Открытие Патюзана.Эссе
Стефан Жеромский.Джозеф Конрад.Эссе
Форд М. Форд.Конрад и море.Эссе
Бертран Рассел.Джозеф Конрад.Эссе
Вы читаете «Зверюга», страница 15 (прочитано 100%)
«Аванпост прогресса», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«География и некоторые исследователи», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Ги де Мопассан», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Дуэль», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Вообще-то это не имело значения, приказ был держать вдоль берега. “Мне казалось странно, — объяснял он, — что с каждым шквалом она уваливалась под ветер, но я всякий раз ее приводил. А темнотища была такая, я руки своей не видел, и дождь лился мне на голову как из ведра”. Дело-то было в том, что ветер при шквалах все больше заходил, и в конце концов судно оказалось повернуто носом прямо к берегу, хотя на борту ни одна живая душа об этом не подозревала. Уилмот сам признался, что не подходил к судовому компасу в течение, наверно, часа. Еще бы ему не признаться! Он спохватился, только когда впередсмотрящий заорал: “Полундра!” Уилмот, по его словам, высвободил шею и кричит тому: — Ты чего? — Прибой прямо по носу, сэр! — прокричал тот в ответ и бросился в кубрик, где сидели его товарищи. А сверху в это время дождь лил, Уилмот говорит, ну просто как водопад. В первое мгновенье он с перепугу так растерялся, что не мог сообразить, с какого борта берег. Он был неважный офицер, но тем не менее все-таки моряк. Он взял себя в руки, и нужные команды сами собой сорвались с его губ. Он приказал положить руль на борт и обстенить грота и бизань марсели. И действительно, паруса вроде бы заполоскали, он их не видел, но слышен был треск и стук над головой. “Бесполезно!” — рассказывал он дальше, и чумазое его лицо исказилось, а длинный кнут в руке задрожал. Она не слушалась. Вдруг паруса над головой перестали полоскать. В этот решающий миг с кормы опять рванул порыв ветра, наполнил паруса и бросил Зверюгу прямо на прибрежные скалы. На этот раз она сама себя перехитрила. Настал ее срок. Все сошлось: время, и человек, и непроглядная тьма, и предательский порыв ветра; и к тому же еще как раз подходящая женщина, чтобы от ее руки ей погибнуть. Ничего другого Зверюга и не заслуживала. Дивны орудия Провидения. Во всем этом есть своя поэтическая справедливость... Рассказчик опять посмотрел прямо на меня. — Первая же отмель, через которую ее протащило, содрала ее фальшкиль. Трррах! Капитан выскакивает из своей каюты и видит обезумевшую женщину в красном халате, она носится кругами по рубке и орет пронзительно, как какаду. Следующий удар пробил корпус насквозь прямо под капитанским столом. Он же выбил ахтерштевень и оторвал перо руля. Зверюга всползла вверх по ступенчатой, каменистой отмели, вспарывая себе днище, и наконец остановилась, и ее фок-мачта, надломившись, легла от палубы до берега, точно сходни. — Кто-нибудь погиб у них? — спросил я. — Никто, если не считать беднягу Уилмота, — ответил джентльмен, про которого мисс Бланк не знала, кто такой, и стал озираться в поисках своей фуражки. — Но для мужчины кончить жизнь так — еще страшнее, чем утонуть. Все благополучно выбрались на сушу. Шторм пришел с запада только на следующие сутки, но на удивление быстро разломал Зверюгу в щепки. Как будто бы внутри нее сидела гниль... А дождь-то, кажется, перестал, — заметил он совсем другим тоном. — Мне пора вывести велосипед и поспешить домой к ужину. Я живу в Херн-Бее, а сюда заехал утром, прокатиться захотелось. Он дружески кивнул мне и вышел бодрой походкой. — Кто он, ты не знаешь, Джермин? — спросил я. Лоцман по Северному морю сокрушенно покачал головой. — Подумать только! Утопить так глупо свое судно! Надо же, ай-яй-яй! — скорбно прокряхтел он и снова развесил мокрый платок, словно ширмой загораживаясь от пламени. Уходя, я опять вполне корректно обменялся улыбкой и взглядом с уважаемой мисс Бланк, буфетчицей в “Трех воронах”.
Страницы: (15) : << ... 789101112131415
Тем временем:
... Between artists
and cultured socialists, Constance and her sister Hilda had had what might
be called an aesthetically unconventional upbringing. They had been taken to
Paris and Florence and Rome to breathe in art, and they had been taken also
in the other direction, to the Hague and Berlin, to great Socialist
conventions, where the speakers spoke in every civilized tongue, and no one
was abashed.
The two girls, therefore, were from an early age not the least daunted
by either art or ideal politics. It was their natural atmosphere. They were
at once cosmopolitan and provincial, with the cosmopolitan provincialism of
art that goes with pure social ideals.
They had been sent to Dresden at the age of fifteen, for music among
other things. And they had had a good time there. They lived freely among
the students, they argued with the men over philosophical, sociological and
artistic matters, they were just as good as the men themselves: only better,
since they were women. And they tramped off to the forests with sturdy
youths bearing guitars, twang-twang! They sang the Wandervogel songs, and
they were free. Free! That was the great word. Out in the open world, out in
the forests of the morning, with lusty and splendid-throated young fellows,
free to do as they liked, and---above all---to say what they liked. It was
the talk that mattered supremely: the impassioned interchange of talk. Love
was only a minor accompaniment.
Both Hilda and Constance had had their tentative love-affairs by the
time they were eighteen. The young men with whom they talked so passionately
and sang so lustily and camped under the trees in such freedom wanted, of
course, the love connexion. The girls were doubtful, but then the thing was
so much talked about, it was supposed to be so important. And the men were
so humble and craving. Why couldn't a girl be queenly, and give the gift of
herself?
So they had given the gift of themselves, each to the youth with whom
she had the most subtle and intimate arguments. The arguments, the
discussions were the great thing: the love-making and connexion were only a
sort of primitive reversion and a bit of an anti-climax...
Лоуренс Герберт (Lawrence Herbert)
«Lady Chatterley's Lover»
